Каждая женщина - богиня!

Удивительная вещь: женщина-информантка ходила на работу до последнего дня беременности, и никто из окружающих даже не понял, что она беременна! Это значит, что в течение многих недель она ни разу не пожаловалась на слабость, не обратилась за помощью, не делилась никакими переживаниями — всем тяжело, война! Буквально через пару дней после родов она снова вышла на работу в госпиталь. Что же это значит? Почти на пятнадцати страницах затранскрибированного интервью эта женщина описывает какие платья носили в Баку в ее юности, что ели, какие делали прически, как шили и готовили. И уделяет один абзац такому событию, как роды. Роды “после работы”, которые превращаются в продолжение будничной, необходимой работы. Когда даже кричать она училась во время родов.

Эту ситуацию можно проинтерпретировать так, что необыкновенно тяжелое, почти героическое событие — родить первого ребенка без медицинской помощи, без подготовки, и на следующий день выйти на работу. Эта женщина рассматривала как обыденное, повседневное явление, которое не требует никаких комментариев. Именно в силу заурядности этой тяжести — ведь все женщины (по мнению респондентки) жили тогда так и рожали так, они не могли требовать и рассчитывать по отношению к себе на особое внимание даже со стороны любящего мужа. Даже в кризисной ситуации, именно потому, что вся советская гендерная система была построена на идее постоянного преодоления трудностей, а роды — как акт биологический — считались частью женского бессознательного опыта, “биологической памяти”. И в силу “природности” этого опыта женщина не может требовать к себе “общественного” внимания. Напротив, “особое” внимание уделялось женщинам, не родившим как “не выполнившим свой долг”. Вообще, “женщина” и “мать” в советском сознании были практическими взаимо заменяемыми категориями, ни в какой иной функции, помимо “матери” (“производительницы” воинов-мужчин) и “работницы” (“производительницы” танков для воинов-мужчин), женщина не рассматривалась. Поэтому описание родов, несмотря на их почти “героический характер”, как бы “отвергается” рассказчицей, вытесняется на обочину ее рассказа о своей жизни.

Кроме того, на мой взгляд, весь комплекс женских чувств, страхов, надежд перед родами настолько сложен, что выразить их на языке “маскулинной” культуры невозможно. Это остается личной, гендерной травмой женщины, особенно глубокой в силу ее неартикулируемости. Однако признавать травматичность этой ситуации женщина не стремится в силу того, что эта травма — “всеобщая”, коллективная, стереотипная для поколения. Это травма женщины, которую общество вынуждает к героике — по принуждению, а не по личному выбору. В противовес этому описание моды, нарядов, романтического восхищения учителями, театром занимает достаточно много места в воспоминаниях этой женщины, поскольку для нее это способ выхода за пределы той “героической” повседневности, которую власть определила ей для существования, той повседневности, где необходимо было постоянно выживать.

Как формировалась гендерная идентичность этой женщины? Очевидно, через идентификацию себя с матерью “Я, например, спала с мамочкой... ”, “мне кажется, все это отношение к матери...”. И ощущение своей связи с традицией — в процессе интервью респондентка несколько раз вспоминает, что жалеет, что мало знает о своих предках и родословной, и т. п. В качестве средств конструирования гендера респондентка предполагает использование традиционных ресурсов — (женственной) одежды, материнства, кулинарии, вышивания, что соответствует гендерным ожиданиям общества. Однако экстремальные ситуации советской истории вносят постоянные коррективы в традиционный образ “женственности”: например, рождение ребенка в военное время почти без всякой медицинской помощи должно было бы спровоцировать целый рассказ о трудностях родов, в контексте которого респондентка продемонстрировала бы свою слабость (женственность). Этого не происходит, трудные роды описаны как элемент повседневности именно в силу того, что принадлежат к модели другого типа — “советской женственности”, которая становится конкурирующей с женственностью традиционного типа и выходит на первый план в годы войны и разрухи. Роды, описанные респонденткой, — это почти пересказ “революционных” родов у В.Гроссмана (“Дело было в Бердичеве”; киноверсия “Комиссар” в блестящем исполнении Нонны Мордюковой и Ролана Быкова). “Новая советская женщина” рожает ребенка в перерыве между боями и после родов немедленно возвращается в седло, оставив новорожденного в многодетной еврейской семье. Несмотря на то, что “традиционная женственность” остается доминирующей в сознании респондентки, воспользоваться “привилегиями” ее пола (термин Симоны де Бовуар) ей не позволяет советская власть.