Каждая женщина - богиня!

В противовес достаточно кратким и редким фразам об оглушающей бедности своего детства и юности рассказчица весьма подробно и красочно (приблизительно пятая часть текста всего интервью) описывает те материальные возможности хорошей и “красивой” (щедрой) жизни на Кавказе того времени. Причем, начав с описаний плодоносящего сада, богатейших овощных рынков, изысканной моды переходит к возможностям культурным, которые рассказчица в своем нарративе как бы объединяет в один общий поток прекрасной довоенной жизни — как сказочного Эдема, унесенного рекой времени. “Жили мы очень-очень дружно, воспоминания очень хороши. Виноград был 17 копеек килограмм, а его можно было купить, цокает, даже, вот решето такое большое, в решете запечатать бирочку, и в этом решете в Россию послать, это виноград стоил 3 рубля, 3 рубля. Я помню, на первую зарплату свою я купила 10 метров ситца по 28 копеек, цокает, равноценно значит э ... для купального ансамбля, купальник и сарафанчик и для выходного платья, тоже ситцевое. Но это было что-то, в нашей семье как-то принято, вот это вот, шить типа моделировать, как это вот щас говорят, вот, то 28 копеек ситец. Конечно, модельную обувь сложно было достать, ну все равно, одевались очень хорошо, а особенно, в те времена Баку и Тбилиси — это был Париж. В Баку, например, были даже ателье восточных мод, где разрабатывались такие модели прекрасные. Ну и... особенно одевались азербайджяне хорошо, коренное население: шелка, габардины, невзирая на то, что зимы там никогда и не было. То шуба у женщины должна быть обязательно, невзирая на то, что она идет в лакированных босоножках, а лакированная обувь там... армяне же очень красиво делают эту обувь. Вот, лакированные босоножки, без головного убора, волосы у них красивые, вскинула голову, но шуба обязательно, обязательно”.

Очевидно, что “красивая одежда” на языке рассказчицы должна символизировать и “красивую”, “благополучную” женскую судьбу, возможность “заботы о себе”. В то время как бедная, тусклая (“скромная”) одежда становится метафорой репрессирования тела и женской индивидуальности, репрессированием “телесного низа” вообще. Описания красивых платья, туфель приобретают образ того прекрасного мира, в котором женщина может перестать чувствовать себя “работницей”, а радоваться и любить свое тело, не нарываясь на порицания, что она “мещанка”.

Что означала шуба для восточной женщины в городе, в котором не бывает снега? Женщинам 1930-х годов, которые обычно оставались домохозяйками в более-менее обеспеченных, многодетных семьях, шубу (или дорогие украшения) мог подарить только муж (жених, любовник). И этот подарок говорил: “я ценю тебя как женщину” (потому что “хозяйкам дома” дарят обычно кухонные принадлежности). Одежда была метонимией сексуальности, и невозможность сконструировать свой внешний облик, свою репрезентацию женственности и сексуальности желаемым образом, несомненно, являлась источником гендерной травмы для многих советских женщин.

Подробные описания одежды, вплоть до фасонов платья, в анализируемом нарративе плавно переходят в описания восточных блюд, застолий того времени и завершаются подробными описаниями театральной и эстрадной жизни того времени (17 театров в довоенном Баку, концерты Утесова, походы в кино). Рассказами о знакомстве с культурными и влиятельными людьми города, о которых рассказчица сообщает, что у них были “шикарные библиотеки” и они позволяли в них рыться. Кульминируется эта тема в картине образования, школы, которой посвящено достаточно много внимания в интервью. Важным акцентом, на мой взгляд, является образ иностранного посольства, который в воспоминаниях рассказчицы возникает как “волшебное зазеркалье”: “Ну, а наша школа 132-я, как щас помню, какраз против Баксовет, а рядом посольство было, турецкое или какое-то «покашливает». Мы из окна часто наблюдали, что ж там за послы, какие там послы выходят? Видимо, с Турции, с Ирана, вот эти вот были, в национальных одеждах, красивых”.

Что символизировало посольство в гендерном воображении рассказчицы (а также массовом сознании тех лет)? Посольство, Париж, иностранцы, роскошные восточные моды, конечно, олицетворяли другой мир, мир иных телесных практик. Так как хронический дефицит определял быт советского человека многие годы, а внешняя эстетика базировалась на идее утилитарности (“простенько и со вкусом”), то и гендерные ресурсы конструирования себя как женщины, выражения своей гендерной субъективности, были весьма ограничены и идеологизированы. “Чувство меры”, “простота” и “скромность” выдвигались в советской моде по двум причинам, — пишет Ольга Вайнштейн. — Во-первых, еще действовала инерция аскетических идеалов первых десятилетий Советской власти... Во-вторых, “скромность” поощрялась в рамках идеологии коллективизма — дисциплина предписывала не выделяться из массы. В этом контексте эпитет “скромный” встраивался уже в другой синонимический ряд: “серьезный”, “надежный”, “честный” и даже “партийный”.

Добавлю еще две причины, которые, на мой взгляд, способствовали утверждению скромности как всеобщего стиля в одежде и других телесных практиках: скромность должна была символизировать “рабочее” происхождение и центрированность не на материальном мире “буржуазной” роскоши, а на духовных идеалах. Кроме того, “скромная женщина” символизировала смиренную и “обузданную” сексуальность, которая не представляет опасности ни для “доминирующего мужчины”, ни для общества (как мы помним, по утверждению В.Райха, индивидом, чья сексуальность подавлена, а телесные практики репрессированы, управлять гораздо легче). Поэтому в советской официальной пропаганде не существовало “общественного заказа” на “красивую” (читай — сексуальную) женщину. Так, в контексте интервью просматривается оппозиция, в которой Париж, заграница и довоенная юность рассказчицы в Баку выступают синонимами “шика”, “богемы”, благополучия, неисчерпаемых возможностей эстетического, эмоционального и, очевидно, сексуального наслаждения, они объединены общей идеей — стабильности и изобилия. На другом полюсе оппозиции находятся собственное детство женщины, последующая жизнь в Казахстане, в Украине советского периода, что описано в тусклых тонах, без подробностей, сугубо информативно.

Сравним предыдущие фрагменты с иным тематическим периодом, посвященным первым родам рассказчицы, которые проходили в Казахстане во время войны и которые респондентка описывает буквально в нескольких предложениях: “я работала до последнего, никаких декретных, никто даже не знал. У меня как раз 3 дня выходных, свободных дней, мне выходить на работу, а мне нужно было уже посетить другой кабинет. И это было часов в 5-6 вечера, а уже в час ночи все было в порядке. Родилась дочка, а на следующий день мне Ольга Николаевна говорит, когда, утром она пошла домой, когда все уже в порядке, все, она пошла домой. А рядом была пекарня, в основном работали женщины, мужчины все на фронте. Кто-то ее остановил и говорит: да кто ж это у вас так кричал, ночью? Когда мужчин в деревне нет, беременных женщин нет. А она говорит, да никто. А потом, ой подождите, дак это я кричала, я учила, как кричать, чтобы было легче, ведь наш военфер - шел, фершелродила девочку, вот так! Улыбается с гордостью. Ну я так, показывает, закусывала губы, на локтях и смотрела в окно, как сыпал снег, не... он не сыпал, он как хлопьями валил, под таким напряжением, у меня кулаки были сжаты, облокотясь на них, я смотрела на улицу, а Ольга Николаевна помогала мне кричать”.