Каждая женщина - богиня!

Что мы знаем о советских партизанах? Что мы знаем о гендерных аспектах партизанской жизни в период Великой Отечественной войны? Или в более общем виде: что нам известно о гендерных аспектах Второй мировой войны, Холокоста, о массовых изнасилованиях, статусе женщины в тылу и в действующей армии, и наконец, их памяти об этом.

Исследования положения женщин во время войны — как участниц партизанского движения, как узниц концлагерей, — стали появляться в конце 1990-х годов в рамках “культурного феминизма” и так называемых компенсаторных исследований истории (термин Герды Лернер). Например, Джоан Рингельхайм писала, что долгие годы “тотальность” войны как бы исключала рассмотрение ее в феминистской перспективе. Сходство судеб людей, подвергшихся нацистским преследованиям, считалось более важным, чем их гендерные различия. Однако Рингельхайм выдвинула концепцию, согласно которой репрессии против женщин и мужчин во время войны нельзя рассматривать как подобные, так как женщины и мужчины в силу разницы гендерных ролей обладают разными ресурсами выживания. Например, еврейские женщины испытывали двойной гнет — как женщины и как еврейки; кроме того, еврейские женщины сталкивались с сексизмом со стороны мужчин-евреев. Эти идеи, наряду с данными статистики и материалом устных историй, потребовали переосмысления опыта военной истории.

Н.Тэк в статье “У партизан” рассматривала те аспекты пребывания женщин в партизанских отрядах (Белоруссии и Украины), которые в советской и постсоветской историографии никогда не затрагивались: охотно ли командиры партизанских отрядов принимали женщин, особенно женщин с детьми или бежавших из гетто и концлагерей, а также женщин из разоренных деревень. Есть еще ряд вопросов: что такое “семейный партизанский отряд”. В каких условиях жили в нем женщины; подвергались ли эти женщины сексуальным домогательствам; была ли разница между положением в отряде между женщинами разных национальностей. Какую роль играли сексуальные отношения в стратегии женского выживания. Как секс превращался в плату за возможность быть принятой в отряд или не умереть с голоду. Какая разница существовала между женщинами с профессией (радистки, врачи, повара), то есть “полезными” женщинами и женщинами “бесполезными”, не имеющими нужной в лесу профессии. Основываясь на интервью с участницами партизанского движения, Н.Тэк пишет о том, что аборты в партизанском лагере были систематической практикой, а если рождался ребенок, то забота и ответственность о нем ложилась полностью на плечи женщины. До сих пор, замечает автор, женщины с неохотой вспоминают о пережитом.

Одно из интервью женского архива проведено с женщиной, прожившей три года у советских партизан. Респондентка Л.Н. (UL 3-05) родилась в Гомельской области в 1922 году, работала в колхозе с семи лет, четыре года прожила у партизан, а с окончанием войны осталась домохозяйкой. Уникальность ее опыта в том, что несмотря на тяжелейшие испытания, ощущение своей женской сущности постоянно находится в фокусе внимания респондентки, любое событие она воспринимает и репрезентирует как межличностный диалог. Даже самоописания, используемые на протяжении всего повествования, коммуникативно и эмоционально ориентированы. Эта женщина часто характеризует себя такими словами, как “умничка”, “такая остроумная!”, или в диалоге с матерью: “Мама каже, шо “ты им городским не угодиш”. Я говорю: “Я всем угожу, весело смеется, Писать умею красиво, грамотно, ну учить етих детей я, говорю, способна, гордо”. Очевидно, что начиная с юности, респондентка осознает себя как активную, а не созерцающую силу в формировании отношений, как домашнего психолога и дипломата. Позже в ее самообозначении несколько раз появляется слово “кошка” — животное, символически связанное с гибкостью и способностью выживать.

Рассказав о детстве, респондентка сообщает: жизнь в колхозе становилась все тяжелее, и ее тетка из города предлагает забрать ее к себе. Вскоре ее выдают замуж, и как раз в первое военное Рождество она должна родить: “Я осталася в тети, и тетя умерла, я остаюся одна. И тут роды началися. Сама спеленала, сама, сама родила, сама пуповину отрезала. Через две недели, меня забирают, ето, карательный отряд, у тюрму на расстрел, бо я комсомолка была. А комсомольцев усех немец у нас уничтожал, етих людей. Ну что, приносят меня, привозят, ноччу забирают меня, а у меня ещо роды, неяк сесть. Питание такое слабенькое, оно бедненькое такое, слабенькое родилося, бо переживала — эта война, всё, страх, то всё... И думаю: “Господи, дай смерть. Хай бы я умерла разом со своей дытынкай”. Приходит, этот ОБХС ихний, СС с тыми коронами смерти. Вот “Ты камсамолка?” — “А што?” — “Заява”. Я говорю: “Так хто ж ни був за этой власти камсамолом? И пионером, и камсамолом, и коммунистом”, рассказую. И што? Собираю я ту крошку и ведуть мене в тюрму. Вот. Три дня в тюрме <плачет>, дитя вже кров сосало <плачет>. Ну и погнали вже нас, пять женщин за Мозырем, плачет . Нас покидали у тую долину, в тую яму и ще лопату помню кинули, щоб мы расскопать. И так нас в тую яму спустили, и так после етих родов... А едет моего человека, эта Сергея, двоярудны брат був с немцами переводчик, а сам с партизанами связь мав... (Бо сильно начал немец селы палить. Так вся партизанщина яка стала. Все люди в лес бежали... Куда бежать? В лес! Все сховалися. Селы горели с людьми, с детьми. Все подряд, вот.) А я была так у шубке меховой такой, с кролика, и была в мене шапочка желтенькая с таким вот очкой... Он мене и пизнав. Ипо-немецку заговорив. Яуже не помню, як он мене вытащив, тольки ще помню, один момент: одна жинка каже: “А хто ж її ды- тынку возьме?” — “Она шо, ще дытынку має!” Он не знав”.

Видно, что даже в таком трагическом эпизоде (арест немцами сразу после родов, с ребенком на руках) женщина не теряется и мобилизует все свои творческие способности (остроумие), веру в себя, чтобы спастись: понимая, что ей грозит гибель как комсомолке, она представляет себя как жертву режима “а кто комсомольцем не был?”.