Каждая женщина - богиня!

Респондентка А.Б. (интервью ИК-2-04) родилась в Баку в 1921 году, в многодетной (семеро детей) русской семье. Рассказывая о своем детстве очень подробно (около 30% всего интервью), женщина подчеркивает, что семья была очень бедной, матери приходилось тяжело зарабатывать шитьем. Интервьюер уточняет, как большая семья размещалась в доме из двух комнат. Женщина отвечает не сразу, только на повторный вопрос: “Я, например, спала с мамочкой, два брата тоже вместе, две сестры тоже вместе, квартира была небольшая. Мы были дружные, все были очень дружные. Или просто не имели права мы ссориться и не из-за чего было ссориться, но мне так кажется, вот, все это отношение к матери, что мы боялись чем-то ей сделать неприятное, сделать огорчение”.

Таким образом, помимо описания факта материальных лишений, респондентка дает понять, что при нарушении приватности как среды обитания, так и тела, при отсутствии свободного пространства для телесного выражения члены семьи, чтобы сохранить ее, должны были подавлять (сублимировать) агрессию, и этот путь смирения, телесной аскезы на тот момент был единственным способом сохранения и выживания членов семьи. Поэтому вместо того, чтобы акцентировать внимание на неудобствах такой жизни, респондентка “запрещает” своему сознанию углубляться в эту тему и сводит проблему телесных неудобств (обусловленных социально) к проблеме любви и привязанности к семье, матери. Если первая проблема находится на границе критики власти и респондентка, возвращаясь к своим ощущениям прошлого, как бы возвращается и к своему прежнему пониманию того, что о власти необходимо молчать. То вторая тема — любви к матери — поощряема в советском массовом сознании как близкая дискурсу “любви к родине” и абсолютно легитимна с точки зрения гендерных ожиданий.

“В начальной школе даже приходилось так, что она (мама) старшего брата провожала до школы, снимала с него ботинки, приносила домой... так как я пошла уже в первый класс, там 4 часа занятий, я обувала эти ботинки, и мать меня вела в школу. А в это время уже брат кончает 5- 6-й урок, она его забирала, неся ему ботинки в школу”, — продолжает та же респондентка, развивая тему практик телесного смирения, “делания гендера” амбивалентным — и братья, и сестры носят одну и ту же обувь без различения пола, понятия индивидуальных предпочтений и желаний невозможно. Мечта о новых красивых вещах приобретает почти сексуальное значение, образом счастья становится образ телесной раскрепощенности, эстетического самовыражения. Для женщины, чья женственность, индивидуальность и сексуальная экспрессия в течение многих лет — в детстве, в юности и в период расцвета женственности — ко нстру иру ет ся ис ключи тельно через смирение и телесную аскезу, мо ральные и материальные ограничения, дискурс “бедности” становится легальной конструкцией выражения “гендерной травмы”. Материальную бедность и телесную аскезу в детстве можно рассматривать как метонимизацию эмоциональной и сексуальной аскезы. Сексуальность и подчеркнутая женственность в официальной советской культуре нелегитимны, поэтому женщина не пытается выразить свое разочарование от отсутствия культурных ресурсов конструирования женского гендера — красивой одежды, женской обуви, отдельного (женского) спального места — прямо. Свое ощущение “гендерной травмы” она легитимирует в рамках социальной оппозиции богатство/бедность, а не гендерной оппозиции — сексуальность/асексуальность.

Здесь я делаю отсылку к теории неофрейдиста Вильгельма Райха, который, используя данные клинической практики, показал связь между типом сексуальной морали, доминирующим в обществе, и политическим режимом, между вытеснением желания и характером социальных конфликтов. Райх утверждал, что первые признаки подавления сексуальности проявляются уже при установлении авторитарного патриархата, когда в результате морального сдерживания естественной сексуальности ребенка развивается пугливость, робость, страх перед авторитетом, покорность, “доброта” и “послушание” в авторитарном смысле этих слов. Такое сдерживание парализует действие мятежных сил в человеке, так как каждый жизненный порыв теперь обременен страхом; поскольку секс стал запретной темой, критическая способность и мысль человека также становятся запретными... Задача морали заключается в формировании покорных личностей, которые, несмотря на нищету и унижение, должны соответствовать требованиям авторитарного общества. Поскольку советское государство было тоталитарным и авторитарным, то, согласно теории В.Райха, подавление сексуальности являлось неизбежным и необходимым рычагом формирования “послушных” членов общества. Вспом ним, что в худо жес твенном со зна нии эта взаимосвязь — сексуальности и политики, подавления сексуальных желаний ради сохранения авторитарной деспотии — была гениально угадана Дж.Оруэллом в романе “1984” и Н.Замятиным в романе “Мы”.