Каждая женщина - богиня!

Привлекает внимание то, что “коммеморационные пики” (наиболее яркие и детальные воспоминания) воспринимаются респонденткой в контексте ее психосексуальности. Один из таких моментов — это первые роды респондентки, которые описаны через “военно-патриотический” дискурс (приход фашистов в село, арест гестапо, ее сопротивление и спасение партизанами), и одновременно — через “авантюрно-приключенческий” сюжет - роды в окружении врагов, пребывание в тюрьме и пожелание смерти собственному ребенку, что должно символизировать безнадежность ситуации. Чудесное спасение; протестная активность; участие в национально-освободительном движении УПА. Эти события позволяют интерпретировать женскую судьбу подобно судьбам героинь романов Вальтера Скотта или “шпионских детективов” — по выбору (в массовом сознании широко известен аналогичный авантюрно-патриотический сюжет, ставший частью постсоветской мифологии — о радистке Кэт с ее знаменитой историей “чудесного” спасения от гестаповцев с двумя младенцами на руках, под крышкой канализационного люка). В данном нарративе ситуация родов и чудесного спасения как бы служит подтверждением уникальной способности героини найти выход из любой, самой отчаянной ситуации — благодаря случайной встрече, помощи влюбленных мужчин, личной изворотливости, Божьему провидению. Важно отметить, что, придерживаясь общей модели, характерной для пожилых женщин — умолчания о собственно сексуальном опыте, сексуальных практиках и наслаждений, респондентка — “лиса” — находит все-таки способ дать понять интервьюеру о существовании у нее внебрачного сексуального опыта и сексуальных партнеров помимо официальных мужей. Она очень кратко сообщает о своей помощи оуновским формированиям в послевоенном Львове, о том, что когда уже стало ясно, что разгром оуновцев частями НКВД неминуем и верхушка отряда решает бежать за границу, один из лидеров ОУН приезжает за ней, приглашая бежать с ним. Выясняется, что женщина помогала “бандеровцам” не столько из идеологических соображений, сколько потому, что: 1) считала “неудобным” отказывать в помощи “лесным братьям” на фоне той помощи, которую оказывали ОУН ее львовские соседи (так она, этническая белоруска, оказывается вовлеченной в украинское повстанческое движение). Потому что один из лидеров ОУН был ее любовником, и их редкие и тайные встречи, сопряженные с двойной опасностью — со стороны государства, и со стороны мужа, вызывали у женщины, очевидно, более острое ощущение сексуального наслаждения. И то, что эти встречи были формой “сексуального приключения”, реализацией “эротических фантазий”, подтверждает тот факт, что респондентка отказывается бежать со своим любовником в другую страну, без сожалений упоминая, что только спустя почти пятьдесят лет получила от своего бывшего друга письмо из Канады.

Свою субъективность женщина выстраивает как оппозитивную по отношению к доминирующей в советском обществе системе гендерных ценностей. В традиционном обществе востребован только один аспект женского гендера — физиологическая способность к рождению и психологическое качество “ответственности”, преданности объекту “ухода” — мужу, ребенку или тому, кто занимает их место. Проявления любой другой активности — профессиональной, политической, творческой — не то что бы невозможны, но не поощряемы и квалифицируются либо как “допольнительные”, либо как “неправильные”. Респондентка конструирует тип женской идентичности, который внешне, не нарушая традиций советских идеалов “женщины-работницы”, создает индивидуальную модель “сексуальной женщины”, чей эротизм проявляется даже в самых экстремальных ситуациях.

Приведенные нарративы выстраивания жизненных стратегий, безусловно, не охватывают всего спектра гендерных идентификаций в постсоветской Украине. В силу ограниченности места развернутые интервью представлены эпизодами, в которых одновременно могут содержаться как взаимодополняющие, так и конфликтующие дискурсы — всеобщие и индивидуальные. Вместе с тем можно утверждать, что представленные судьбы являются типическими, в том плане, что содержат типику культурных сюжетов поколения, голод в Восточной Украине, колхозы, война, репрессии НКВД, движение национального протеста в Западной Украине, разное отношение к этому движению, выживание в послевоенный период, а также типику индивидуальных выборов.

Очевидно, что эти три нарратива представляют разные, но типические случаи вписывания своей судьбы в историю советского общества и Украины. В первом нарративе женская сексуальность конструируется метафорически, как образ “культурной утопии”, которой нет места в реалиях настоящего, военного и послевоенного времени, когда государство требует от женщины “быть сильной и никогда не плакать”. Ностальгируя о “романтической женственности”, респондентка, тем не менее, выполняет все требования общества, отводя индивидуальным переживаниям периферийное место.

Второй нарратив представляет модель гендерной идентичности, выстраиваемой на протяжении всей жизни как “роман с властью”. Женщина старается не просто соответствовать требованиям гендерного порядка, но и активно поддерживать властные модели. Очевидно, бессознательно принимая патриархатную логику древнерусской поговорки “всякая власть от Бога”, несмотря на их разрушительность для ее собственной семьи. Мы наблюдаем проникновение тоталитарной идеологии в интимную сферу, когда женщина считает, что, приняв эту идеологию как “свою”, она сможет защитить себя от насилия. В действительности власть всегда остается в выигрыше, и насилие, физическое или символическое, есть способ самоутверждения власти.
Идеал третьего типа, “женщины-лисы”, можно условно обозначить как модель “протестного” типа, в рамках которой женщина конструирует собственнуюэтику и систему ценностей, оппозитивную по отношению к официально утвержденным гендерным моделям. В рамках данной модели женщина находит место выражению сексуальности, наслаждения, выбору партнеров, уникальности телесного и духовного опыта. Убеждена, что наличие этих разных и взаимно-оппозитивных моделей можно рассматривать как характерное для постсоветской Украины, в массовом сознании которой конкурируют гендерные ценности, связанные с разными эпохами — сталинизма и “огосударствления гендера”, традиционного общества и традиционных гендерных ролей, а также поисков новой феминности в период после распада СССР.